Продолжение очерка историка Михаила Худяков о шовинизме в России. Какое именно было пренебрежение к народам Поволжья у российской профессуры и академиков из сферы исторической науки и этнографии
Ламанский Владимир Иванович
В течение 30 последних лет царизма главным центром петербургской этнографической жизни было Русское географическое общество. Председателем Отделения этнографии в этом обществе с 1887 до 1910 гг. был акад. В.И.Ламанский – цельная, характерная личность строго-консервативного и шовинистического направления. Ламанский встречал полную поддержку своим взглядам в среде членов общества и являлся их выразителем.
Эта солидарность между председателем и членами общества отмечена Н.И.Веселовским в словах, относящихся к избранию В.И.Ламанского председателем Отделения этнографии:
«Прежняя программа В.И. была хорошо известна деятелям ИРГО, с годами она должна была еще более окрепнуть и получить более детальное развитие. Поэтому члены общества, избирая В.И. на ответственный пост управляющего отделением, тем самым одобряли и его программу. В этом В.И. справедливо видел и сочувствие его идеям со стороны общества и готовность оказать ему нравственную поддержку».
Академик Шахматов охарактеризовал Ламанского следующими словами:
«Прежде всего это был страстный патриот. Во всей его деятельности перед ним превозносится один единственный кумир, дорогой, нерукотворный – это его родина, обожаемая им Россия. Он тщательно оберегает ее интересы в настоящем и будущем, он ревниво говорит о них и в прошедшем… В.И. Ламанский, взывая к самопознанию личности, общества, народа, содействуя этому самопознанию, имеет в виду величие и благосостояние России… Он разыскивал в прошлом друзей и врагов родного народа с пристрастием (sic!) следил за деятельностью и развитием тех и других: прошлое он связывал с настоящим… Враги России, враги славянства в том идеальном представлении о славянстве и о необходимом его единстве, которое составил себе В.И. Ламанский, воплощаются им в цельных образах, противополагаемых России, русским и ближайшим образом с ним связанному культурному миру. Миру греко-славянскому противополагается романо-германский».
Впервые Ламанский выступил со своей шовинистической программой в Географическом обществе еще в 1865г., когда в первый раз принял председательство в Отделении этнографии. 29 января 1865 г. он
«выступил с обширною программною речью, в которой заявил себя не только ученым славистом, но и политическим проповедником. Прежде всего В.И. изложил свой взгляд на значение этнографии, на задачи русской этнографии, на метод и приемы, которыми можно подвинуть ее разработку. По его определению, русская этнография, как наука, имеет своим предметом … изложение … как взаимных отношений инородцев между собою, так и отношений их к господствующей славяно-русской народности, изучение способов и .мер, облегчающих или задерживающих процесс поглощения инородческих элементов народностью господствующею».
Свою мысль Ламанский иллюстрировал пространным рассуждением шовинистического характера на тему о взаимоотношениях между немцами и славянами. В следующем заседании Ламанский выступил с идеей противопоставления немцам в Прибалтике латышей.
Эта мысль является применением шовинистического принципа «divide et impera» (разделяй и властвуй).
Шовинистические выступления Ламанского, сопровождавшиеся выпадами против немцев, показались чересчур откровенными и бестактными, и в 1860-хгг. он недолго удержался на посту председателя Отделения этнографии. Вторично Ламанский был избран на эту должность в 1886г., когда шовинизм стал открытой программой правительства Александра III, и на этот раз Ламанский пробыл председателем отделения в течение 23 лет. Н.И.Веселовский говорит о политическом значении работы Ламанского в Географическом обществе: «Здесь он мог проводить свои научные и политические идеалы …».
К работе в обществе Ламанский старался привлечь студенчество:
«Он стал привлекать их (студентов) и на заседания Отделения этнографии и пошел в этом направлении еще дальше. В.И. стал задавать студентам на каникулярное время задачи из области русской этнографии, при материальной поддержке со стороны ИРГО, рассчитывая в будущем выработать из них этнографов. В заседаниях отделения был доложен ряд сообщений этих учеников В.И. …В.И. очень радовался, когда аудитория была полна, и ему пришлось, наконец, убедиться, как постепенно вырастал у образованной публики и учащейся молодежи интерес к русской этнографии».
Умоконструкции Ламанского
Таким образом, влияние Ламанского распространялось на молодую смену этнографов. Одной из важнейших работ Ламанского является книга «Три мира Азийско-Европейского материка» (1892), антропо-географический и политико-географический трактат, в котором он делит Азийско-Европейский материк на три обособленных мира
1) романо-германский, западный,
2) азиатский, восточный, и
3) греко-славянский, средний.
Ламанский противопоставлял греко-славянский мир обоим другим, причем утверждал, что «естественным, постоянным центром культурно-географического тяготения Среднего мира, несмотря на всю его этнографическую пестроту, является Россия…».
Политические границы России должны, по мысли Ламанского, совпадать с границами «Среднего мира», т.е. захватывать Восточную Пруссию, Познань, Верхнюю Силезию, Чехию, всю Венгрию, весь Балканский полуостров и некоторые части Малой Азии и Сирии. Западную границу «Среднего мира», т.е. идеальной Великой России, Ламанский проводит не по политическим рубежам, а по этнографическим пределам, тогда как в Средней Азии граница «Среднего мира» совпадает с политической границей России, т.е. включает такие земли, которые не имеют русского населения.
Таким образом, в обоих случаях Ламанский решает вопрос в пользу России. Панславистский шовинизм Ламанского направлен главным образом против немцев на Западе. Но на Востоке он также не оставался равнодушным к населению Средней Азии и высказывался вполне определенно и очень резко:
«Массы азиатов, чуждающиеся русской образованности и коснеющие и прозябающие в своей грязной и тупой жизни или совершенно одряхлевшей образованности, положительно не заслуживают одинакового счета с русскими их завоевателями и повелителями».
А.А.Шахматов сообщает, что «В.И. Ламанский мечтал о возможности в будущем соединения Кракова с Варшавой, однако при условии воссоединения Львова с Киевом, неразрывными узами соединенным с остальною Россией».
Исторические взгляды В.И.Ламанского были довольно примитивны; «культурная миссия славянства, спасавшая Европу в течение многих веков от азиатских варваров», «вековая борьба с тюрками, от которых южные славяне отбивались на юге, а мы, русские, на востоке», «славяне обездолены сравнительно с богатыми своей высокой культурой западноевропейцами» и т.п.
Имя Ламанского неразрывно связано с основанием Этнографического отдела Русского музея. Организация этого отдела является наиболее ярким примером использования этнографической науки для политических целей. Отдел был задуман буржуазией и правительством в качестве мощного орудия для популяризации и пропаганды русского великодержавного шовинизма: в отделе должны быть представлены народы России и продемонстрировано превосходство над ними русской народности; вместе с тем должны быть показаны и соседние зарубежные страны – объекты захватных стремлений, ознакомление с которыми должно было способствовать популяризации идеи захвата.
Составление программы Этнографического отдела Русского музея было поручено великим князем Георгием Михайловичем в 1897 г. В.И.Ламанскому.
В программе отчетливо выражена шовинистическая установка:
«Россия – не случайное, не чисто механическое соединение отдельных разнородных стран, ничем кроме внешней силы и государственной власти не связанных и не спаянных. Россия – живое историческое целое, со стародавними преданиями и многовековым опытом, с сознанием своих дорого купленных успехов и полное веры в свое великое будущее. Русский Этнографический отдел Музея императора Александра III должен представлять Россию не только в племенном разнообразии, но и в ее историческом единстве.
Поэтому и при распределении этнографических коллекций музея, а следовательно и при разделении России на известные географические области, нужно держаться одной нити, связующей все периоды русской истории от ее начала до настоящего времени. Эта нить – русская национальная и государственная идея, или, иначе говоря, распространение русской народности и строение русского государства – проходит через всю русскую историю».
«Перед этою русскою государственною и национальною идеею должны склониться и умолкнуть все прочие, бродящие то там, то сям в умах, давно отжившие свой век и сданные историею в архив исторические идеи государственного права Ливонии, Польши, Армянского, Грузинского царств, татарских ханств и проч. В этом отношении исключается только великое княжество Финляндское, известное обособление и автономия которого признаны русским государственным правом… За другими странами и народностями в России мы не признаем никаких исторических прав, так как признание, например, исторической Польши… было бы равносильно с нашей стороны признанию необходимости распадения русского государства и разделения русской народности».
«Но мы признаем права всех этнографических индивидуальностей в России, считаем необходимым доставить им в Русском этнографическом музее возможно более места и представительства и полагаем, что было бы весьма полезно на всех особых предметах иноплеменных и инородческих коллекций помещать этикеты или надписи на двух языках, на русском и на инородческом. Народное самолюбие будет польщено, и музей выиграет от этого в двояком отношении. Он будет популярен не только у русских, но и у инородцев, будет охотно ими посещаем и потому может ожидать от них и разных вкладов и приношений. Инородческие надписи сверх того усилят характерность, колоритность коллекций…».
Для распределения коллекций Ламанский предлагал разбить материалы по 13 областям, причем деление это было произведено с таким расчетом, что окраины, имевшие нерусское население, оказывались соединенными с русскими местностями: Финляндия была включена в Северный край, Эстония, Латвия и Литва – в Северо-Запад, Польша должна была соединиться с Белоруссией и Смоленской губернией, Украина разделена на две части, причем западная половина соединена с Курской губернией, а восточная – с Воронежской губ. и Донской обл., Закавказье соединено с Сев. Кавказом, Туркменистан – с Астраханской губ. и Уральской обл., Казахстан присоединен к Западной Сибири и т.д.
В.П.Семенов-Тян-Шанский комментирует схему Ламанского следующими пояснениями:
«Центральное внимание в каждой отдельной части Российской империи им (Ламанским) отводится создателю русского государства – русскому племени (или иначе восточным славянам) и затем иллюстрируются научно-беспристрастно его местные взаимные культурные отношения с прочими племенами данной части империи…».
«Всюду в них (областях) можно ясно показать колонизационное значение восточных славян, так как всякая из этих областей имеет в себе какой-нибудь определенный исторический русский корень, составляющий видный этап в нашей общей многовековой колонизационной волне. Несомненно, этот корень и дал определенный антропо-географический облик каждой из областей, типичный для нее».
По проекту Ламанского, в Русском музее должен быть особый зал, в котором сосредоточиваются коллекции по народам «Среднего» (греко-славянского) мира, не входящим в состав России, но будто бы «тяготеющих к ней культурно». В действительности идея Ламанского была осуществлена не вполне: коллекции по зарубежным странам (Галиция, Закарпатская Русь) не были выделены в особый зал, а размещены в соответствующих залах музея, вместе с коллекциями из самой России, так что границы между империей и странами, не входившими в состав ее, были стерты, и это еще более заостряло политическую установку музея.
По словам В.П.Семенова-Тян-Шанского (1915г.), «программа эта имеет не только огромную чисто научную ценность, но и крупное истинно государственное значение в лучшем смысле этого слова», а заслуги Ламанского – «не только чисто научные, но нередко прямо государственные».
Политическое значение работы Ламанского подчеркнуто этими словами достаточно ясно.
Для обсуждения проекта Этнографического отдела Русского музея «августейший управляющий» великий князь Георгий Михайлович созвал в 1900 г. совещание из этнографов, приглашенных им по своему личному выбору. Совещание пришло к решению, что в Русском музее должна быть представлена этнография «а) России в географических границах империи,
б) сопредельных с Россиею стран, если в них живут племена, которые есть и в России, и
в) славянских племен, хотя бы они и не соприкасались с русской границей».
Вятская жель по инородцам у исследователя Зеленина
После 1905 г., в период реакции, вокруг Ламанского в РГО сплотилась целая группа молодых ученых, предпочитавших революционной борьбе спокойную научную деятельность. Среди них выделялся усидчивостью в работе и обилием произведений Дмитрий Константинович Зеленин. Получив среднее образование в духовной семинарии, Зеленин иногда помещал свои работы в таких изданиях, как «Вятские епархиальные ведомости» и приложения к журналу «Русский паломник». Революцию 1905 г. он квалифицировал как «смуту, от которой стоном стонут на Руси тысячи самых мирных людей».
Д.К.Зеленин начал свою научную деятельность статьей «Исторический очерк Сарапульского духовного училища», напечатанной в «Вятских епархиальных ведомостях» (1899г.). Затем появилась его работа «Язычество в Вятской губернии» (журнал «Жизнь», 1900г., №4), а в 1904 г. вышла его книжка «Кама и Вятка. Путеводитель и этнографическое описание Прикамского края». В этом «этнографическом описании» Д.К.Зеленин сообщает ряд своеобразных сведений о народах Прикамья, причем многие характеристики носят явно неприязненный отпечаток.
Чуваши:
«Одежда вообще сходна с русскою»… «Красотою чуваши не отличаются: выдавшиеся скулы, узкий разрез глаз и покатый назад лоб… Глаза всегда как будто заспанные. Женщины еще некрасивее мужчин. В характере чувашей отмечают скупость, робость, неприхотливость».
Татары:
«Татарина вы легко узнаете по большим ушам и выдавшимся скулам; у женщин узкий разрез глаза и переваливающаяся с боку на бок походка… Выражение глаз более хитрое, нежели умное…». «Я всегда дивился приверженности татарина к своей национальности – религии, обычаям и костюму … Татарина или татарку в русском (т.е. в общем европейском) костюме я никогда не видел, В торговом деле татарин «собаку съел» … Продают часто в долг. Во двор к своему клиенту-должнику татарин-кредитор въезжает как в свой собственный. Случаются и связи татар с русскими крестьянками (большею частью с такого именно рода клиентками), несмотря на то, что связь с «некрещеным», по убеждению русского крестьянина, ужасный грех. (О фактах такого рода мне сообщали сельские священники, которым исповедывались согрешившие)».
Башкиры:
«По характеру башкиры очень ленивы. Иногда, впрочем, леность эта проявляется очень своеобразно; передают, например, что если засорилось место, на котором живет башкир, то он скорее перенесет свою избу на другое место, чем решится вывезти со двора навоз. Своеобразный разгул, который вернее назвать обжорством, как нельзя лучше гармонирует с этою ленью»
Вотяки:
«В культурном отношении вотяк стоит вообще низко. Знаменитое Мултанское дело хотя и разрешилось в пользу мултанцев, но вскрыло веред нами всю дикость этого племени. Среди местных интеллигентов вы найдете массу лиц, часто больших знатоков вотского быта, которые и теперь убеждены в существовании у вотяков человеческих жертвоприношений. К ним принадлежит и небезызвестный писатель о. Николай Блинов. В глуши Сарапульского уезда вам назовут теперь еще живого священника, которого будто бы едва не «замолили» вотяки. Рыжие волосы, впалые щеки, желтовато-красное веснушчатое лицо, маленькая бородка, узкие подслеповатые глаза – вот наружность вотяка. Русские зовут вотяков «мышь» за их низкий рост и тщедушное сложение».
Пермяки:
«По наружности пермяки сильно похожи друг на друга: все на один покрой. На вид они очень невзрачны… Некоторые авторы (Добротворский) предсказывают пермякам близкое вырождение».
«О себе пермяки очень невысокого мнения. От них нередко можно услышать выражение: «куда уж нам, кабы мы не пермяки были…» Забитость и пришибленность, робость и трусость – характерные черты пермяка. Вместе с тем они отличаются замечательной апатией, равнодушием ко всему и ленью, ослиным терпением и скупостью. Только в пьяном виде… пермяк становится совсем другим. Куда девается его флегма и смиренничанье: он ругается напропалую и лезет в драку…».
«Учатся пермяцкие дети недурно, но им не дается математика. И взрослые пермяки считают с большим трудом. Штейнфельд (из Глазовского У.) характеризует их вообще тупыми. К нему, рассказывает он, пришла однажды пермячка, которая, заявляя жалобу на своего мужа, не могла припомнить его имени. После некоторых усилий она решилась наконец сходить к соседу и спросить его, как зовут ее собственного мужа». «Своих песен у пермяков почти нет, они поют, перековеркивая на свой лад, русские песни, и язык пермяцкий переполнен русскими словами. Вообще мало у этого бедного народа своего оригинального, самобытного».
Мари.
Сведения о них должны быть в глазах читателя особенно авторитетными, так как Д.К. Зеленин подчеркивает, что этот отдел написан «по личным впечатлениям автора в Яранском уезде». «В характере черемис можно отметить скрытность, хитрость, лукавство, настойчивость и терпение.
Редко можно встретить такую нацию, которая, при своей полудикости, отличалась бы столь сильно развитым национальным самосознанием и приверженностью к своей народности. Боясь и гнушаясь русского, они говорят: «нашу веру кончать, нас кончать», а про свои языческие моления в лесу: «если перестанем в лес ходить, то все околеем, все племя наше подохнет». «Вообще, русские относятся к черемисам свысока, с оттенком презрения. Русский никогда не женится на черемисской девушке; даже самая мысль об этом кажется ему в высшей степени странною. Между тем, случаи женитьбы черемис на русских девушках нередки, но за них отдают лишь очень бедных, да еще разве с «грешком» («гулящих»).
«Множество черемис, населявших некогда почти всю Вятскую губернию, вымерло… По сообщениям местных священников, прирост населения среди черемис весьма незначителен, а в некоторых местах прироста нет совсем. Черемисы как бы предчувствуют свое печальное будущее…».
В 1910г. Д.К.Зеленин напечатал в «Светоче», издававшемся в виде приложения к «Русскому паломнику», известному реакционному журналу, статью «Двоеверие черемис» (№1).
По отзыву марийского этнографа В.М.Васильева, «статья представляет православно-миссионерскую слезу из-за коснения марийцев в язычестве и утешение надеждой, что язычество несомненно изживется с обрусением марийцев».
